Неделя в кино: горизонталь нелюбви к Звягинцеву и "Милосердие" Соррентино, которого мы не заслужили
Пожалуй, главным событием уходящей недели стало вручение Гран-при Каннского кинофестиваля российскому режиссеру Андрею Звягинцеву за картину "Минотавр" (подробно о фильме мы писали здесь). Русскоязычные пользователи соцсетей с горячностью обсуждают фильм, который не видели, и речь Звягинцева на церемонии награждения, которую не поняли. Кажется, нет другого народа, который бы с таким ожесточением воспринимал и с такой страстью обесценивал любой творческий успех российского художника на Западе. Даже совершенно безобидная "Анора" Шона Бейкера, получившая "Золотую пальмовую ветвь" в Каннах, вызвала у русскоговорящей публики острый приступ злословия. Что уж говорить о том потоке оскорблений, которым буквально несколько месяцев назад наградили Павла Таланкина, чей фильм "Господин Никто против Путина" получил "Оскар".
Видимо, еще со времен СССР гордиться русскому человеку положено только достижениями в спорте и в космосе, а удачное любого русского на международной творческой арене обязательно воспринимается с подозрением – чем это он таким глянулся западной публике, опять хаял, поди, наши березки. Именно это предъявляли Звягинцеву после каждого фильма. Мантра "он делает кино про плохую Россию, чтоб понравиться западной аудитории" повторяется после каждой его премьеры – от "Елены" до "Нелюбви", конечно. Кстати, и кассу картины Звягинцева собирал больше на Западе, чем в России. Не народный он совсем режиссер. Сейчас, правда, на Звягинцева набросились и представители так называемой российской оппозиции и по совместительству интеллигенции. Нельзя, говорят, уважительно обращаться к Путину, это его легитимизирует. Видимо, если бы Звягинцев со сцены кинотеатра Люмьер высказался матом, это сразу бы кремлевского диктатора так делигимизировало, что он бы из бункера прямо на перекресток на Сенную площадь пошел, "поклонился народу, поцеловал землю, потому что он и перед ней согрешил и сказал бы всему миру вслух: "Я убий-ца!", как Достоевский заповедовал.
Разбирать диалог (хотя сложно назвать диалогом разговор людей с непримиримо противоположной системой ценностей) Звягинцева с российскими властями – дело и вовсе неблагодарное. Он им "остановите бойню", они ему навязшую в зубах пропагандистскую формулу про "где вы были, когда бомбили Донбасс". И получается, что говорить Звягинцеву не с кем, обращаться не к кому. И не обращаться невозможно. Отсюда и речь режиссера со сцены Каннского кинофестиваля, которая так раздражила пользователей соцсетей. Максимально формализованное обращение "господин президент", воспринятое многими как подобострастие, на самом деле – попытка напомнить российскому диктатору, что он не более, чем чиновник. Потому что если ты "Владимир Владимирович", как принято с придыханием обращаться к кремлевскому правителю, то ты царь и самодержец, а если президент, то у тебя есть очень формальный и строго описанный в законе набор должностных обязанностей, которые ты обязан выполнять в строго выделенные тебе сроки. Обращение Звягинцева, как и его картины, предельно лаконично и отстраненно. Это обращение не верноподданного, а верящего в демократию и закон человека. И идеалиста, конечно. Есть в затеянном Звягинцевым разговоре с российскими властями что-то от декабристов, которые верили, что царь не посмеет к ним не прислушаться и обойтись с ними жестоко (посмел), а народ вдохновится их демаршем и последует за ними (не пошел). Так и Звягинцев всю жизнь пытается выйти на Сенатскую площадь и наталкивается на недовольное, утробное рычание в ответ. Удивительно, что продолжает пытаться. Ведь именно он своими фильмами "Елена", "Нелюбовь", "Левиафан" и вот теперь "Минотавр" впервые сформулировал истинную суть российского существования, несущего гибель уже не только своим гражданам, но и Украине. И суть эта вовсе не в вертикали власти, а в горизонтали нелюбви.
На этом фоне на израильские экраны выходит фильм Паоло Соррентино "La Grazia", который на русский язык прямолинейно переводят "грация", хотя у этого итальянского слова есть и более подходящее значение: "милосердие". Собственно, уже здесь таится парадокс: в 2025 году, когда мир раздирают войны и амбиции безжалостных политиков, итальянец Паоло Соррентино выпускает картину о президенте под названием "Милосердие". Президент, правда, вымышленный. И играет его любимый актер Соррентино (и всех синефилов) Тони Сервилло, у которого лучшего всего получается благородное сомнение. Его герой – опытный юрист и президент Италии Мариано Де Сантис, который накануне окончания своего президентского срока все никак не может принять решение, подписать ли указ, разрешающий эвтаназию, и кого из подавших прошение о помиловании помиловать: женщину, убившую измывавшегося над ней мужа, или мужчину, задушившего любимую жену, избавив ее от мучений Альцгеймера. Как и в "Минотавре" Звягинцева, душевные терзания Де Сантиса усложняются мучающей его неверностью жены. Которая, правда, умерла. И без которой жизнь его утратила всякий вкус и грацию. Единственный грех Де Сантиса – втайне от дочери, которая озабочена здоровьем отца и эвтаназией, он курит, размышляя о том, кто же был любовником его обожаемой Ауроры.
"Милосердие" – история про президента, которого мы с вами не заслужили. Строго придерживающийся буквы закона, уравновешенный, глубоко и пристально вдумывающийся в каждый свой шаг, не решающийся отдать приказ пристрелить своего любимого заболевшего коня. Соррентино словно издевается над всеми нами, оказавшимися в заложниках у самодовольных, циничных и алчных властителей. Изысканной красотой кадра, размеренностью повествования, кристалльно прозрачной душевностью "Милосердие" мучает и дразнит, манит невозможным. И кажется, что в финале Де Сантис совершит что-то нам привычное, утешив в этом томлении: решит что-то отвратительно страшное или обманом продлит свое пребывание в президентском кресле. Но герой "Милосердия" аккуратно сложит свои немногочисленные пожитки и пешком уйдет в свою небольшую, опустевшую после смерти жены квартирку, чтобы по вечерам, налив бокал вина, болтать по зуму со своими взрослыми детьми и даже немножко слушать хип-хоп.