"Одиссея" Кристофера Нолана: трагическая симфония о невозможности вернуться с войны
Формат IMAX, в котором снят новый фильм Кристофера Нолана "Одиссея", превратил премьеру ленты в настоящий квест для зрителей. В мире существует всего 41 кинотеатр, в котором можно в полной мере насладиться визуальными задумками режиссера. Поэтому путь к фильму Нолана для многих фанатов обернулся истинной одиссеей: они отправляются в те страны и города, где есть кинотеатр с заветным экраном. В Израиле тоже ажиотаж – билеты на показы первого уикенда раскуплены, даже на дневном сеансе был полный зал. Молодые, совсем юные, многие в военной форме. Для них, да и для всех нас в Израиле, живущих в бесконечно длящейся войне, "Одиссея" Нолана – сложнейший опыт и сбывшееся пророчество. Если для западной аудитории "Одиссея" прозвучит как попытка предупредить, то для Израиля муки осмысления себя в войне – воплощенный на экране кошмар.
Уже утром в день премьеры стало понятно, что "Одиссея" – свершившийся феномен. На сайте Rotten Tomatos фильм получил рейтинг в 99% свежести, потому что критики почти всех ведущих изданий мира выдали картине однозначно восторженные оценки. Такой стройный хор самых строгих зрителей выглядел даже слегка подозрительно после ожесточенных споров вокруг фильма еще до выхода его в прокат. Сначала многие консервативные политики и пользователи соцсетей выступили против выбора темнокожей актрисы Лупиты Нионго на роль Елены Прекрасной. Как Елена Прекрасная стала триггером для Троянской войны, так же и Лупита Нионго спровоцировала битву между теми, кто просто искал приличный повод выгулять свой расизм, и теми, кто знает, что любое искусство условно. Потом вышел трейлер картины, и зрители разочарованно вздыхали, что герои фильма говорят не гекзаметром, а на вполне себе повседневном американском английском. Поначалу и правда кажется, что Нолан слишком уплощает, заигрывает с публикой: "You"re a lucky bastard", – бросает Одиссею Еврилох (Химеш Патель), когда тому в очередной раз удается обмануть судьбу. Но все эти смешные придирки развеиваются, когда задумка Нолана разворачивается на экране, оправдывая все, казалось бы, неожиданные режиссерские решения. Елена появляется лишь на пару минут. Измученная, с изуродованным шрамом лицом, заложница и виновница войны. Легкомысленное "You"re a lucky bastard", которое мы постоянно слышим в голливудских боевиках, где герой лихо расправляется с противниками, нисколько не сомневаясь в собственном праве убивать, звучит приговором: Одиссею, в отличие от героев голливудских боевиков, предстоит осмыслить цену и в полной мере заплатить по счетам.
Все-таки оговорюсь – фильм "Одиссея" не экранизация поэмы Гомера, а картина режиссера Кристофера Нолана с его уникальным авторским почерком и личным переосмыслением классического сюжета. На протяжении многих лет Нолан снимает по-настоящему авторское кино – то есть не зависящее от продюсера и запроса аудитории, а ведущее и продюсера, и аудиторию за собой. И при этом его кино на 100 процентов массовое, зрительское, с невероятными бюджетами. "Одиссея" обошлась продюсерам в 250 миллионов долларов, которые, я уверена, окупятся довольно быстро: при всей сложнейшей драматургии и философской глубине получившейся картины "Одиссея" – головокружительное шоу, тот самый визуальный, звуковой, эмоциональный аттракцион, за которым массовый зритель идет в кино на настоящие блокбастеры.
При этом не разочарует Нолан и поклонников Гомера, хоть его "Одиссея" и нарушает (намеренно и концептуально) поэтику гомеровского мистического восприятия мира, в котором люди и боги действуют на равных, а рок и судьба – заведомо и безусловно заданы, что снимает с действующих лиц большую долю ответственности за все ими сотворенное. Слитое у Гомера в утешительное единое целое божественное и земное Нолан рассекает безжалостно, лишая своих героев подпорок, заставляя принять вину на себя. И оттого трагедия "многострадального", как зовет его Гомер, правителя Итаки Одиссея (невероятный Мэтт Дэймон) превращается из драмы обреченного божественным провидением в неподъемную трагедию личной вины. Эпизодически рядом с мучимым тоской по дому Одиссеем все-таки появляется Афина (в до неловкости слабом исполнении Зендеи), которая, впрочем, не помогает, как у Гомера, а добавляет муки и тоски. При этом воспитанный внутри иудео-христанской традиции Нолан и это появление Афины трактует не по-гомеровски, а через библейскую максиму, в которой в каждом человеке присутствует частица бога, а значит убивая человека, ты поднимаешь руку на божественное.
Выхватывает из гомеровского мистицизма Нолан и еще один мотив – закон Зевса, согласно которому гостя (читай путника, чужого) следует принимать гостеприимно, встречая его угощением, а не мечом. Но мир после Троянской войны, с которой Одиссей пытается вернуться домой, безвозвратно изломан. И потому он встречает на своем пути не радушных хозяев, как ожидает в своей гордыне, а только циклопа-людоеда Полифема, великанов-лестригонов в их безмолвной жестокости, отчаявшуюся волшебницу Цирцею (Саманта Мортон), превращающую путников в зверей, равнодушно пожирающих смертных Сциллу и Харибду и армию призраков тех, кто погиб по его вине. А добрую царевну радушных фиаков Навсикаю, которая у Гомера поможет Одиссею наконец-то вернуться домой, наоборот не встречает.
Как и у Гомера, повествование у Нолана нелинейно. И это вполне ожидаемо – во многих своих картинах он ломает стандартное время-пространство, путая, изматывая своих героев закоулками памяти и обломками катастроф. И хотя Нолан тоже начинает свой рассказ с Итаки, где без отца вырос юный Телемах (Том Холланд), в одиночку пытающийся противостоять женихам матери Пенелопы (Энн Хэтэуэй), полифонии не получится. И нежная любовь Телемаха к отцу, которого он не помнит, и горделивое, яростное ожидание Пенелопы, и даже страх возглавляемых Антиноем (эпизодическая, но очень яркая роль Роберта Паттинсона) женихов перед справедливым гневом Одиссея – лишь иллюстрация к драме героя. Которого ждут в Итаке воплощением добра и справедливости, как отца и правителя, единственного, кто в силах все исправить и починить.
По сути, Нолан делает со своей "Одиссеей" то же, что когда-то сделал сам Гомер. Если древнегреческому поэту был необходим гекзаметр – сегодня почти непроницаемый для современного слуха, но естественный язык разговора с его аудиторией, – то Нолан находит собственную форму для этого мифа. Очищая сюжет от мистического пафоса и утешительной надежды, он превращает древний эпос в, возможно, самое грандиозное антивоенное высказывание в истории кино. И делает это с поразительной кинематографической точностью: подобно своему герою, подсовывает зрителю троянского коня – в форме привычного зрителю, головокружительно захватывающего и жуткого фэнтези втягивает его в кошмар осмысления себя.
Фильм Нолана затягивает, как водоворот Харибды, выхватывает зрителя из зоны комфорта щупальцами Сциллы. Само дыхание картины обжигает. Его ритму, заданному невероятным саундтреком Людвига Горанссона, невозможно не подчиниться. От вопля боли и отчаяния Полифема невозможно укрыться. От горестного, будничного неверия в доброе Цирцеи, превратившей воинов Одиссея в свиней (за одну эту сцену, сделанную на грани бодихоррора, полагается присудить "Оскар") хочется отвернуться, но невозможно оторвать глаз. Провалившись в царство Аида вместе с Одиссеем, чувствуешь смертный холод и бесконечное отчаяние. Это погружение не в развлекательном формате 3D. А абсолютный, мучительный эффект присутствия, который ощущается физически, всем телом, проникает под кожу, как проникает песня сирен.
"Закон Зевса" больше не действует. Обратив идею гостеприимства в зло и оправдав им собственную гордыню, Одиссей врывается в Трою и в пещеру Полифема незваным гостем, разрушительной силой. То, что удумано Зевсом как закон милосердия, Одиссей обращает в орудие войны, топливо своей гордыни. В фильме Нолана бога нет. Если в романе "Иосиф и его братья" Томаса Манна Авраам духом своим "удумал Бога", то Одиссей Нолана уничтожил и божественное, и земное. Его Итака в руинах. Одиссей вернется в нее с кровавым мечом возмездия. Но места ему здесь нет.
