Как сейчас живет маленький Йоник Теллер: мальчик, который выжил
Юлия Теллер репатриировалась из Кишинева 26 лет назад. О себе она рассказывает так: "Мне 39 лет, у меня две штуки детей – одному 16 лет, обычный мальчишка, от первого брака, второму в марте будет семь лет, он в первом классе, особенный ребенок – 188% инвалидности. У меня нет ноги, которую я потеряла в 2007 году в аварии, и оттуда после аварии и пошла моя карьера тренера. Плюс – я танцую аргентинское танго и фламенко. И да, я чемпионка Израиля по гиревому спорту, планирую пойти на международные соревнования".
Она фитнес-тренер, специализирующийся в помощи людям, которые, по ее собственным словам, "немного поломались физически или душевно". Это направление она выбрала во многом и вследствие собственной истории: в результате аварии на мотоцикле Юля потеряла ногу, а сейчас она танцует, приседает со штангой, ходит в походы, участвует в соревнованиях и живет самой что ни на есть полной жизнью – на протезе.
Благодаря ее онлайн-проекту "Спорт-Сейф", который Юля ведет уже три года в сотрудничестве с маркетологом Элинор Айсман, десятки людей со всей страны регулярно занимаются спортом, восстанавливая бодрость и здоровье – а иногда и останавливая и обращая вспять серьезные ухудшения. Участники израильского танго-сообщества знают Юлю по танго. Те, кто по тем или иным причинам ориентируется в информационном пространстве и в новостях, помнят Юлию Теллер как мать маленького Йонатана, Йоника – когда малышу было шесть месяцев, он едва не погиб в частных яслях. Один из множества случаев насилия в детских садах, и один из немногих – кто выжил.
Йоник в результате того случая стал глубоким инвалидом, потерял зрение, страдает сильным отставанием в развитии, травматической эпилепсией и детским церебральным параличом, он начал ходить самостоятельно всего несколько месяцев назад, почти в семь лет, – а расследование попросту закрыли. Из Бейт-Арье, где произошла трагедия, семью Теллер попросту выжили. За то, что ребенок искалечен, никто так и не понес ответственности.
Наверное, пережитое и стало причиной того, что Юля – такая. Она сильная, она умеет быть жесткой, но никогда не бывает жестокой (казалось бы, разница в одной букве – но поверьте, для отношений тренера и тренируемого это очень ощутимо). Она очень хорошо умеет выстраивать границы и расставлять приоритеты. "Вначале надень маску на себя, потом на ребенка" – это правило она выучила на собственном опыте. "Никогда ничего не делай через боль", – говорит Юля на каждой, наверное, тренировке. Так сложилось, что нас нужно этому учить. Наверное, только переживший очень много боли понимает важность этого знания так, как это понимает она.
В тот день крошечный Йонатан был в частном садике-яслях. Малышу было полгода, и родители отдали его в ясли на три раза в неделю, чтобы Юля могла выйти на работу. В маленький "мишпахтон" его начали водить за 21 день до случившегося. "В тот день я была у своих протезистов, на всю жизнь это запомнила, – рассказывает она. – Воспитательница прислала сообщение "срочно приезжай, он упал", и больше никаких подробностей. Потом она позвонила в истерике, что он упал, она вызвала "Маген Давид Адом", и больше я с ней не говорила, я разговаривала только с МАДА. Как я доехала "одним куском" до "Шнайдера", не помню, потому что гнала туда нереально. Когда я приехала в "Шнайдер", мне позвонили с КПП "Рантис", это в районе Бейт-Арье. Они сказали, что они там стоят: "Ребенок перестал дышать, мы им занимаемся". И отключились, им было не до меня. Когда они позвонили в следующий раз, я лишь спросила: "Он дышит?" Они ответили, что да, дышит, иди в "Бейлинсон" в травму. Ну и вот, оттуда все и началось".
Рассказ воспитательницы про падение всевозможные специалисты, обследовавшие – а вернее, спасавшие Йоника – опровергли. "Мы знаем, что там была очень сильная тряска, это однозначно, – говорит Юля. – MRI показала сильную тряску, невролог в профессиональном заключении указала, что это тряска – потому что повреждены задние отсеки мозга и очень сильное кровоизлияние в сетчатку глаз, а это признак того, что мозг туда-сюда телепался. Мы получили заключение от профессора детской нейрорадиологии – она тоже однозначно сказала, что это очень сильная тряска". Юля смотрела уголовный допрос воспитательницы, которая так и не ответила за то, что натворила. На допросе та утверждала, что "легонько покачала" малыша, когда "пыталась привести его в чувства". Возможно, было еще и падение, но это полиция так и не смогла – или не захотела – выяснить однозначно.
Когда малыша доставили в больницу, родителей допустили не сразу: они лишь успели увидеть, как крошечного Йоника, опутанного трубками, на огромной каталке завезли в отделение травматологии на срочные проверки и для стабилизации состояния, затем перевели в отделение интенсивной терапии в детский медицинский центр "Шнайдер". Малыш был без сознания, врачи не знали, очнется ли он, выживет ли. "В какой-то момент он открыл глазки, но смотрел он очень странно – благодаря знаниям с курса первой помощи я поняла, что у него приступ, – вспоминает Юля. – Он ушел в эпилептический статус – это бесконечные приступы, из которых ребенок не выходит. Прибежали врачи, остановили это большой дозой лекарств. Потом его перевели в хирургию, проверяли, можно ли делать операцию – ведь у него было кровоизлияние в мозг, – но потом решили, что рассосется само. Мы потребовали сделать MRI, хотя нам говорили, что смысла нет, и это ни на что не повлияет. Просто я человек, которому важно знать, что происходит, я не паникую от того, что я знаю больше, наоборот".
MRI показала, что у Йоника очень сильно повреждено, практически мертво правое полушарие мозга, поврежден участок мозга, отвечающий за расшифровку зрительного сигнала, были кровоизлияния и в позвоночнике. Уже к концу первого месяца госпитализации врачи установили, что малыш совершенно не видит – у него был очень сильный нистагм (непроизвольные колебательные движения глаз вследствие травмы мозга). Вызвали нейроофтальмолога, провели масштабные проверки. Результаты показали, что у Йонатана практически полностью залита кровью сетчатка, и он не видит. "Совершенно замечательная врач Рита Эрлих сказала, что она возьмется его оперировать, хотя нейроофтальмолог полагал, что уже ничего не поможет, мозг там не работает, глаза не работают. Но она решила дать ребенку шанс, – вспоминает Юля. – Восьмимесячного к тому времени Йоника взяли на операцию, вскрывали глазные яблоки, убирали кровь, чтобы дать ребенку шанс видеть. Уже после того, как мы выписались из всех больниц, была еще операция. Он был очень апатичный, мы опять потребовали MRI, буквально выбили, чтобы посмотреть, что происходит, у нас это обследование получить непросто. И по результатам мы оказались на срочной операции – убирать жидкость из мозга. Уже после нее Йоник стал немножечко оживать".
"Выбивать" пришлось не только медицинские проверки и обследования. Полицейское расследование без настойчивости родителей пострадавшего ребенка по какой-то причине не сдвинулось с начальной точки. Чтобы возбудили уголовное дело и начали что-то делать, мужу Юли, Игорю Теллеру, пришлось ехать в полицейский участок в Модиин – и это произошло уже через несколько дней после трагедии, ведь все эти дни родители малыша неотлучно находились у его постели в больнице. В полиции потребовали, чтобы в участок приехала и мать ребенка. "Уже потом мы узнали, что они были обязаны сразу приехать в больницу и нас опросить, но они соизволили сделать это очень нескоро. Никаких улик собрано не было, телефон ее не был проверен, люди не были опрошены, родители не были опрошены", – рассказала Юля.
Поведение воспитательницы в день происшествия было, мягко говоря, странным: перед тем, как позвонить в "Маген Давид Адом", но после того, как Йонатан "упал" – она звонила кому-то, и это были не медики и не родители пострадавшего мальчика. Когда приехала бригада МАДА, женщина занималась уборкой места происшествия вместо того, чтобы ухаживать за пострадавшим младенцем, и пытавшиеся получить у нее хоть какую-то информацию о происшествии медики были вынуждены постоянно ее одергивать, чтобы она обратила на них внимание. На допросах в полиции она давала различные версии произошедшего. В садике была камера – но она смотрела в "никуда", и даже с нее записи своевременно изъяты не были. Как при таких обстоятельствах, при однозначных вердиктах врачей и при тяжелейшем поражении ребенка полиция закрыла дело?
Никаких компенсаций, которые могли бы помочь родителям покалеченного ребенка хотя бы с финансированием его лечения, Теллеры не получили: страховки у садика не было, хотя договор её предусматривал. Владелица садика при записи заявила, что оформит страховку за свой счет в качестве "скидки" – но не оформила. "Наверное, я была избалована тем, что мой старший ходил в отличный садик, – признается Юля. – В конце концов, когда ты отдаешь ребенка в садик, ты же не думаешь, что все вокруг подонки, ты уверен, что у людей призвание, они любят детей. И половина нашего поселка ее рекомендовала. Поэтому когда она сказала, что не будет снимать с нас деньги за страховку, потому что оплата страховки на ней – мы согласились, на ней так на ней. Я даже не подумала попросить показать нам полис".
То, что произошло с Йоником – не исключение, это страшная статистика. Исключение – то, что несмотря на тяжелейшие травмы Йоник выжил. Государственной системы дошкольного образования для детей от рождения до трех лет в Израиле нет, как нет и оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком больше, чем три месяца с его рождения, и неоплачиваемого – больше, чем еще три месяца, до полугодовалого возраста ребенка. После этого только няня или ясли. Существующие варианты – ясли ("маоны") от женских организаций ВИЦО (их 160 по всей стране) и "Наамат" (около 200 по всей стране), зарегистрированные частные ясли и сети, зарегистрированные "мишпахтоны" и незарегистрированные, "пиратские" ясли и садики. Точное их количество не знает никто. Это огромная "серая зона", в которой при этом крутятся немалые деньги: детский сад для малыша стоит дорого.
Несчастные случаи и жестокое обращение с малышами происходят везде, из года в год. Можно сказать, что это лотерея. После случившегося с Йоником Юля и ее муж Игорь вступили в "Штаб борьбы за детей": это организация, созданная такими же родителями, она помогает с юридическим сопровождением во время уголовного процесса, а также устраивает акции время от времени. А еще у штаба существуют группы для общения, и обращения приходят постоянно. "Таких случаев сотни, – рассказывает Юля. – Насилие разных уровней происходит постоянно. Сейчас, после случаев в Иерусалиме и в Бней-Браке, это вскрылось, как нарыв – но это было всегда. И эта непробиваемая "круговая порука": когда ты живешь в маленьком поселке, как мы тогда. Мы пытались хотя бы повысить информированность людей о том, что происходит, получили в ответ: "У вас нет никаких доказательств, вы испортили жизнь честной женщине". После этого мы оттуда уехали".
Уголовное дело по факту причинения тяжелейших травм Йонику в садике было закрыто. Теллеры пытались опротестовать это и возобновить процесс – но не смогли. "Честно говоря, у нас не хватает ресурсов, ни финансовых, ни моральных. Возобновлять это – начинать большой кампейн, нужно, чтобы кто-то это финансировал, чтобы кому-то это было интересно. Мы добились открытия дела второй раз, а закрыли его по совершенно притянутому за уши поводу – у Йоника в мозгу обнаружили маленькие кровоизлияния, которые были получены в промежутке от одной до трех недель до того "падения". Это период, когда он находился в том же садике. Судмедэксперты притянули, что возможно произошедшее – это результат тех микро-кровоизлияний. И не важно, что ребенка привезли здоровым, а увезли на аппарате ИВЛ, не важно ее подозрительное поведение, им нужно было закрыть дело – они его закрыли".
Еще не все закончено – в апреле будет очередная часть гражданского суда, опрос свидетелей. "Я не знаю, что там будет, – признается Юля. – Я боюсь этого суда, потому что уже переживала это после аварии, и я помню, как ведут себя адвокаты второй стороны, а тут мы "замахнулись" сразу на троих, так что думаю, это будет избиение младенцев, и младенцами будем мы. Но посмотрим, это все же жизнь ребенка, ему в будущем нужно на что-то жить. Жаль, что у нас нет сил и ресурсов, чтобы провести какую-то серьезную кампанию, но нам нужно ребенка растить, и себя не угробить".
Йонику почти семь лет. У него необратимое травматическое поражение мозга, затронувшее всю зрительную систему: сетчатка глаз, очень большой минус, атрофия зрительного нерва, и мертва вся кортикальная часть затылочной доли мозга, ответственной за расшифровку зрительного сигнала. Йоник получил удостоверение незрячего, "теудат ивер". Кроме того, у мальчика травматический детский церебральный паралич: с того самого момента, когда его малышом покалечили в садике, левая сторона тела частично парализована. У него травматическая тяжелая эпилепсия – синдром Леннокса-Гасто, в его мозге множество очагов, и стили приступов постоянно меняются. Во время приступов падает сатурация крови, и дома у Юли стоит кислородный баллон – на всякий случай. Для того, чтобы при таких вводных восстановить хоть что-то, мальчик постоянно проходит физиотерапию, занятия, реабилитационную терапию, медицинские процедуры, операции. Лекарства, уколы, инфузии, исчезнувшие из-за постоянных уколов вены. Ему больно, страшно и трудно. И это навсегда. У мальчика 188% инвалидности: в Израиле этот уровень инвалидности дают при минимум трех заболеваниях или травмах со 100% инвалидностью. В случае Йонатана это зрение, эпилепсия и отставание в развитии, недавно ему диагностировали еще и аутизм.
Йоник невероятно сильный и улыбчивый мальчик, он герой. Он начал самостоятельно ходить (почти в семь лет, но все же), на обеих ногах он носит ортезы. Йоник поет песенки, любит мультики, любит играть. Благодаря постоянным занятиям, настойчивости родителей и терапевтов, он даже немножко видит, хотя зрение требует от него больших усилий, и он сильно устает. Он учится в системе специального образования, и это на всю жизнь. Йоник очень старается. Невыносимо думать, что всего этого не было бы, если бы с ним в младенчестве не сделали того, что сделали. Юля часто напоминает, что история не знает сослагательного наклонения. У нее просто нет времени думать о том, что могло бы быть, если бы. Ей нужно бороться здесь и сейчас, она человек действия.
"Я человек, который во всем видит плюсы, это само получается, – говорит она. – Вначале побегаю по потолку, поору от ужаса, но потом у меня в голове это перестроится в оценку хорошей стороны. Так это зависит от ситуации, я либо попаникую и начну действовать, как танк, либо сразу начинаю действовать, как танк, а потом меня может накрыть. Когда у Йоньки был самый первый приступ, и он перестал дышать у меня на руках – я вспомнила, что у меня есть корочка первой помощи, схватила таймер, надо посмотреть что ребенок начал дышать, подержать на ручках, чтобы пришел в себя. Потом меня накрывали панические атаки за рулем, я водить не могла. А в тот момент это была совершенно холодная голова, кнопка МАДА на всякий случай – вызвать, если это больше пяти минут, лекарство, которое нужно дать ребенку, если это не пройдет за две минуты, сразу четкий план действий".
Она убеждена, что за искалеченную жизнь ребенка никто не ответил, потому что заниматься восстановлением справедливости невыгодно. "Мы пытались собирать демонстрации на эту тему – но это никого не волнует, – с горечью говорит Юля. – Нужен кто-то со стороны, кому это почему-то станет выгодно, он этим займется, вложит деньги. А мы простые человеки, мы столько не можем сил отдавать на войну с системой, это все равно, что пинать ногами танк". Гражданское судопроизводство все еще тянется, и довольно мучительно, на родителей малыша пытаются давить любыми способами, и каждый диагноз, каждая деталь из жизни Йоника или его родителей используются против них. В отличие от уголовного суда, с гражданским общественные организации помочь не могут, и здесь Теллеры вновь один на один с системой.
На вопрос о том, что Юля переживает в моменты, когда происходят очередные случаи гибели малышей в детских садах, она ответила так: "У меня полностью отключаются эмоции. У меня очень сильная защитная реакция – отключать эмоции и выключать память. Даже лицо той, что ранила Йоника, я с трудом вспомню. Увижу – узнаю, конечно, но воспроизвести в памяти не смогу. И когда такое снова происходит, у меня отключаются эмоции, происходит своеобразная диссоциация. В конце концов, сколько можно ретравматизироваться".